Никита Макеев — художник, куратор и физик по образованию, создатель развлекательно-образовательных программ для детей и взрослых, директор «Музея Мюнхгаузена» и «Музея старинных игр и игрушек», основатель выездного «Музея в чемодане». — в беседе с нашим изданием рассказал о том, как он умело превращает старые оптические приборы и законы физики света в удивительные инструменты для современного искусства. Он делится, как под его чутким руководством целые помещения превращаются в полноценные фотоаппараты, как порой неожиданные оплошности приводят к настоящим шедеврам, и как обычные смартфоны случайных прохожих становятся своеобразным испытанием на цифровую и психологическую устойчивость.
— Никита, как вы пришли к тому, чем занимаетесь?
— Всё складывалось постепенно. По образованию я физик, но всегда был артистичным человеком. У меня была группа, с которой мы играли фанковый хип-хоп на живых инструментах. Вокруг нас сформировалась шоу-среда, уличные артисты, музыканты, и я через них понял: артистический навык можно использовать шире.
Параллельно появилась фотография — сначала старинный аппарат, потом своя техника.
Мне всегда хотелось делать что-то небанальное, то, чем почти никто не занимается. И оказалось, что современное искусство лучше всего подходит для этого. Конечно, мы все в той или иной мере друг друга повторяем, и по-настоящему совсем нового почти не бывает. Но художественное высказывание всё равно позволяет каждый раз находить свой собственный ход. Мне было проще искать это именно здесь, чем, например, в музыке или на сцене. Хотя изначально я вовсе не думал становиться художником.
— Откуда у вас появился интерес к техникам XIX века?
— Всё началось с музея «Дамское счастье», который мои родители открыли на ВДНХ. Формат был довольно классическим: интерактивные экскурсии, старинные вещи, корсеты. Но проект не приносил дохода, и мы с другом решили фотографировать посетительниц в исторической атмосфере.
Потом на одном фестивале я увидел ребят, которые работали со старыми камерами. И тогда до меня дошло: сама техника уже создаёт ощущение прошлого, даже если человек одет совершенно обычно. Я познакомился с ними и стал учиться. А позже случайно оказался на открытии выставки, начал снимать людей, и мои фотографии прямо там повесили на стену. Я пришёл просто развлечь гостей, а в итоге стал участником экспозиции.
Вскоре я увидел работу Любови Некипеловой, где позитив и негатив совмещались в Photoshop, и подумал: это же можно делать не в программе, а вручную. Так у меня и начался аналоговый этап. А чтобы всё это как-то собрать воедино, я пошёл учиться на художника в «Свободные мастерские».
— Насколько важна случайность в вашем процессе?
— Очень важна. Мы работаем с аналоговым фоторедактором, а в нём почти всё строится на неожиданностях. Смотришь на негатив и вроде бы понимаешь, что должно получиться, но заранее всё равно не просчитаешь ни итог, ни то, как сойдутся оттенки. Ожидал один контраст, а в итоге всё выходит почти в одном тоне. Это как «Photoshop без Undo»: сделал движение — и уже не вернёшься назад. Именно это и даёт азарт, заставляет рисковать и пробовать более смелые решения.
Одна из моих самых любимых работ — человек в зеркальном костюме и маске. Мы просто положили бумагу не той стороной, и экспозиция сразу ушла на несколько ступеней. Обычно такой негатив считают браком: из него уже не сделать позитив, остаётся только сам негатив. Но здесь всё получилось очень странно и очень сильно. С первого взгляда даже не понимаешь, что вообще происходит в кадре. Ошибка только добавила изображению силы.
В другой серии мы вручную закрывали части фотографии, а потом художница Ольга Рерих поверх этого что-то дорисовывала. И там заклейщик понял задачу наоборот: решил, что закрытое как раз и должно исчезнуть, хотя сохранить нужно было именно его. Так появился неожиданный фрагмент. Она подхватила этот случайный ход, продолжила работу, и в итоге это стало одной из лучших вещей.
Бывает и так: положишь снимок не в ту химию — и цвет вдруг оказывается лучше, чем планировалось. Или состав ляжет неровно, человек будто растворится, а вместо одного слоя выйдет двойная экспозиция. Всего наперёд не угадаешь. В аналоге и без того много случайности, а у нас её ещё больше. Не каждая ошибка становится находкой, но для нас случайность — это вполне самостоятельный художественный инструмент.
— Вы говорите «мы». Значит, это не личная история, а командная?
— Да, и это очень важно. Я скорее тот, кто вдохновляет и задаёт общий курс, всё собирает, координирует и берёт на себя заметную часть расходов. Но нас много. В одиночку такую работу просто не вытянуть: процессы слишком сложные, медленные и требуют разных навыков. Во многих технических моментах есть люди сильнее меня. К примеру, в сложных наложениях есть художники, которые лучше меня чувствуют композицию. Поэтому для меня принципиально важно говорить о команде, а не создавать впечатление, будто всё сделано одним человеком.
— Вы и художник, и куратор. Эти роли не конфликтуют?
— По времени — ещё как. Кураторская работа отнимает очень много сил: тут и бумажная рутина, и переговоры, и постоянное общение с людьми. Но для художника такой опыт полезен. Он помогает лучше понимать, как устроена институциональная система искусства, и вообще учит замечать труд других.
Для меня самое важное — это всё же художественная практика. Кураторство я скорее вижу как подспорье: через него мне проще разобраться, как устроен институциональный мир искусства. Но именно так у меня получается реализовывать и собственные задумки, например проект выставки об истории современного искусства. У меня, к примеру, есть такая выставка. Если совсем коротко, она устроена как рассказ о современном искусстве: сначала фотография, потом импрессионизм, фовизм и дальше по цепочке. Формально она сделана для детей, но и взрослым она отлично подходит. Тут есть интересный психологический момент: если говорить с взрослым человеком как с ребёнком, он, скорее всего, начнёт раздражаться. А если заранее обозначить, что текст написан «для детей», он читает его свободнее — и вдруг начинает всё понимать.
— Есть ли у ваших фотографий конкретное сообщение?
— Да, разумеется. Аналоговый фоторедактор для меня — это прежде всего деконструкция реальности. Я физик, и мне важно, что фотобумага фиксирует реальный свет, отражённый от объекта. В этом смысле фотография — буквально след светового события. Для меня это воспринимается как прямой физический контакт с реальностью. Мы получаем негатив, затем позитив. И парадокс в том, что исходный материал документален, а результат может быть визуально запутан. Мы ничего не придумываем в цифровом смысле. Мы работаем только с зафиксированным световым событием, но перестраиваем его так, что реальность выглядит собранной заново. В этом и есть для меня важная тема: визуально мы деконструируем изображение, хотя физически остаёмся внутри реальности.
Из этого и появилась серия «Творец сквозь творение». В ней я фотографирую художников, например Сашу Фролову, а потом буквально накладываю на их портреты образы их же работ.
Есть у меня и серия, связанная с телом. Там я снимал на рентгеновскую плёнку девушку с металлическими конструкциями в позвоночнике и совмещал этот кадр с настоящим рентгеном. Мы показывали эти работы на негатоскопах, и многие фотографы принимали их за медицинские снимки. Некоторые даже спрашивали, почему здесь висят рентгены, не понимая, что перед ними художественные фотографии. Рядом была ещё и выдуманная история болезни, собранная из копий справок, диагнозов и писем родителей. В результате получался одновременно и медицинский, и очень личный портрет. Мне хочется продолжить эту серию с разными людьми. Потому что никогда не знаешь, что человек носит внутри — буквально и метафорически.
— Другая большая линия — превращение помещений в камеры-обскура. Как это устроено?
— Я делаю гигантские фотографии, используя сами помещения как фотоаппараты. Первый тип пространства — мастерская художника. Мы превращаем её в камеру и снимаем вид из окна, а потом добавляем туда детали из его работ. В результате вместе сходятся то, что художник видит, и то, что он создаёт.
Второй тип пространства — галерея. Для меня здесь особенно важен институциональный вопрос: что вообще называют искусством и кто наделяет предмет этим статусом? В институциональной теории есть хорошо известная идея: всё, что попадает внутрь художественной институции и проходит профессиональный отбор, оказывается в поле искусства. Если довести эту мысль почти до метафизики, возникает странная картина: будто стены галереи сами способны превращать вещи в искусство. Тогда появляется следующий вопрос: если сама галерея участвует в создании работы, значит ли это, что она уже автоматически делает искусство? Нужно ли сначала вынести работу наружу, а потом заново вернуть её внутрь? Или достаточно того, что галерея просто согласилась включиться в проект, и этого уже хватает, чтобы считать всё кураторским отбором?
Мне интересно ставить такие вопросы, но я не пытаюсь дать на них окончательный ответ. И, если честно, мне кажется, что его здесь просто нет.
— Вы планируете продолжать эту цепочку?
— Да. Следующим шагом хочу сделать помещения коллекционеров, чтобы замкнуть цепочку: мастерская — галерея — коллекция.
— Единственный ваш проект на цифровой основе — «Хроника доверия». Расскажите о нём.
— Я подхожу к людям на улице или на выставках и прошу: «Дайте мне то, что вы вряд ли доверили бы постороннему, — свой телефон». Потом снимаю на него что-то вокруг, человек выкладывает этот кадр у себя в сторис, а я сохраняю скриншот. Так и получается своего рода знак доверия.
Сначала меня удивляло уже то, что люди вообще соглашаются отдать телефон. Но потом куда интереснее стали отказы. По ним очень хорошо видно, как человек относится к своей цифровой личности. Сегодня телефон — это почти что часть памяти и идентичности, вынесенная наружу. Несколько раз я видел совсем мгновенный, почти телесный страх — настоящий ужас в глазах при одной мысли отдать свой гаджет. Один раз это была незнакомая девушка, другой — человек в компании, третий — знакомая художница, чью работу я показывал на выставке. Я видел экстремальный спорт, девяностые, но такого выражения лица раньше не встречал. И это при том, что вокруг вроде бы спокойная выставка. Забавно, что в компаниях люди не слишком доверяют друг другу, а тем, кто особенно бережёт телефон, ещё труднее принять чужую лёгкость. Я пробовал делать это и на Бали, недалеко от Убуда, но там рисовые поля, своя публика, многие вообще живут без соцсетей, иностранцы говорили о privacy, и почти никто не соглашался. В России люди охотнее включаются в такой эксперимент, но я не стал бы делать из этого выводы о национальном характере — везде свои условия.
— Есть проект-мечта? Что за проект «Фотография Шрёдингера»?
— Таких проектов много. Мне интересно переводить физические идеи в арт. «Фотография Шрёдингера» — это выставленный светонепроницаемый пакет с фотобумагой. Один лист уже уничтожен, второй остаётся в пакете. И никто не знает, есть на нём изображение или нет. Пока пакет не вскрыт, фотография как будто одновременно существует и не существует. Всё меняется в тот момент, когда его открывают и проявляют лист. Коллекционер, конечно, может это сделать, но я надеюсь, что никто не решится, иначе сама идея просто исчезнет.
— Насколько технически сложно делать гигантские снимки?
— Иногда это чистый авантюризм. Когда переходишь на формат помещений, главная твоя проблема — бумага и объективы. Оптика стоит дорого. В какой-то момент мой друг сделал объектив буквально из консервной банки и двух линз от очков. И именно он дал лучший результат!
Мы снимали в жару внутри огромной камеры, которую называли «баней-обскурой». Солнце садилось, времени не было, лист импортной бумаги стоил дорого. Мы рисковали единственным шансом. Навели резкость, сняли. Позже проявили и увидели: негатив есть! Эта работа не должна была получиться технически, но она существует.
— Что для вас в итоге важнее всего во всём этом процессе?
— Возможность находиться на границе между физическим экспериментом, искусством и игрой. Мне интересно строить системы с правилами, где результат контролируется не до конца, и задавать вопросы, на которые у меня самого нет ответов. И мне важно, чтобы зритель не получал готовую формулировку, а вошёл в работу сам: удивился, поспорил, сделал вывод. Искусство для меня — это пространство, где можно быть серьёзным исследователем и немного хулиганом.
Ярослав Ларионов
Команда опубликованных фотопроектов:
Основатель, фотограф, художник: Никита Макеев
Фотографы: Евгений Замятин, Вадим Сенин
Художники: Римма Мустафина, Моно Катя, Ольга Рерих, Елена Маркевич, Макс Джостар, Александра Тимохина
Проявители, монтажники, строители: Айнур Вахитов, MaxFox, Альберт Жемерикин, Руслан Гусеинов
Проекты реализованы при спонсорстве: Айнур Вахитов, Руслан Гусеинов
